«Братья животные». Автор — Эдгар Купфер‑Кобервиц, узник концлагеря Дахау
📜 Говорят, однажды Пифагор проходил мимо, где избивали собаку. И говорят, он проникся состраданием и сказал: «Прекратите бить её, ведь я узнал душу друга, когда услышал её голос».
— Ксенофан
💬 Когда мы в животных увидим братьев,
Отступят жестокость и заблуждения,
И светлее станет на земле,
Ибо ниспосылает небо нам свет доброты.
— Эдгар Купфер‑Кобервиц
✍️ Слово к читателю.
Как мне сказать тебе то, что я хочу сказать? Это трудно, и я почти не нахожу начала. И всё же постараюсь: сначала изложу тебе свои мысли целиком, а потом уже перейду к отдельному.
☠ Я верю: пока убивают и мучают животных, будут убивать и мучать людей — и до тех пор будут войны, потому что убийству надо учиться и упражняться в нём на малом, внутренне и внешне.
🐷 Пока существуют животные в клетках, будут существовать и тюрьмы — потому что лишению свободы надо учиться и упражняться в нём на малом, внутренне и внешне.
⛓ Пока существуют животные-рабы, будут существовать и рабы из людей — потому что владению рабами надо учиться и упражняться в нём на малом, внутренне и внешне.
Поскольку малое завоёвывать легче, чем большое, я думаю: нам стоит попытаться обуздать свои мелкие бездумные жестокости — избегать их или, ещё лучше, вовсе их оставить. Тогда однажды нам не будет трудно бороться и с нашими большими бессердечиями — и побеждать их. Но мы все ещё спим в привычном. Привычное — как лакомый жирный соус, который даёт нам проглотить собственную себялюбивую бесчувственность, не ощутив её горечи.
Я не хочу указывать пальцем на того или на эту — нет, я хочу сам пробудиться в малом и начать становиться разумнее, полезнее и лучше. Почему бы мне тогда позднее не преуспеть и в большом? Видишь, вот о чём речь: я хочу вжиться в более прекрасный мир с более высокими, более осчастливливающими законами — с божественным законом всего грядущего: любить всё. 💗
• • •
💚 Письмо первое
Ты спрашиваешь меня, почему я не ем мяса, и предполагаешь самые разные причины этого воздержания. Ты думаешь, я, быть может, наложил на себя обет — как род покаяния — и больше не позволяю себе ни одного из великолепных мясных наслаждений. Ты вспоминаешь при этом сочный жаркий, богатый стол, чудесно вкусный соус, превосходный копчёный окорок, нежность домашней птицы и тысячу разных великолепий из мяса, которые — восторг миллионов нёб.
Но раз я добровольно отвергаю все эти лакомства, ты полагаешь: только покаяние, обет или великая жертва могли бы заставить меня отречься от этого рода жизненного наслаждения. А потом ты спрашиваешь себя снова: не убедили ли меня, быть может, современные врачи, что наслаждение мясом не очень-то здорово, что чисто растительная пища сохраняет человеческое тело упругим, омолаживает его, а может, даже продлевает человеческую жизнь.
Дорогой мой — я мало забочусь о том, что говорят врачи: их познания, как и все познания, подвержены частым переменам. Может быть, они правы. Может быть, растительная пища полезнее для человеческого тела; но, быть может, правы и другие врачи, которые утверждают, что не все люди выносят одну лишь растительную пищу. Я и сам склонен верить последнему — ведь очень многие люди в своём поведении, в инстинктах, да и в самих чувствах ещё как хищные звери. Те же врачи говорят, что в мясе уже готовый, более совершенный, концентрированный продукт: растения, съеденные животным, содержатся в мясе уже переработанными, и человеческому желудку не надо больше выполнять работу переваривания растений. Вместо большого количества всяких растений достаточно, стало быть, съесть сравнительно маленький кусок мяса. И это кажется мне весьма вероятным — хотя я думаю, что знаю: человек, даже мясоед, не мог бы совсем обойтись без вкушения растений и плодов, тогда как очень многие люди жили и живут без мяса. Ведь жрецам древних святых религий вкушение мяса было запрещено — оно, говорят, будит низменные инстинкты и закрывает путь высшему познанию. Но все эти мнения врачей не оказывают на мой способ питания ровно никакого влияния: они интересуют меня лишь так, как меня интересует всякое мышление, и я не осмелился бы решать, какая из обеих школ права. Моё чувство, впрочем, говорит мне: каждая из обеих — до известной степени. Каждая, наверное, нашла часть истины — ибо то, что мы ухватываем, всегда лишь лучи и осколки той целостности, которую мы называем истиной.
Но я признаю правоту не только за врачами — нет, признаю и за тобой, когда ты говоришь, что мясные блюда так хороши, так вкусны, так блаженны для нёба — наслаждение для едящего. Искусным приготовлением их делают поистине лакомыми, так что совсем забываешь, что они приготовлены из трупов. Трупов… Это слово верно, как бы ужасно оно ни звучало. Есть, правда, люди, которые утверждают: можно ведь говорить и о растительных трупах — точно так же, как о трупах животных. Я признаю: противоречить им было бы нелогично. Одно исключение здесь только плод — он никогда не труп; он, пожалуй, единственное, что природа бросает нам в лоно, говоря: «Ешь!» 🍎
Видишь, я уже много наговорил — и всё же ещё не дал прямого ответа на твой вопрос, а лишь поговорил с тобой о твоих догадках. На первое твоё предположение, на обет, я ещё не ответил — но сейчас отвечу. Своей догадкой ты целиком по чувству подошёл вплотную к ядру дела. Да — это почти обет, который мешает мне есть мясо, только он совсем иного рода, чем ты его себе воображаешь. Он вырос из познания, которое совершилось во мне, — познания, вызвавшего тяжёлую внутреннюю борьбу, именно тогда, когда я попытался провести его в жизнь. Это не обет, принесённый какому-либо божеству, не жертва, положенная на какой-либо алтарь, — только твёрдое, глубокое обещание, которое я дал самому себе, своей душе: никогда больше не есть мяса.
И я держал это обещание с радостью. Теперь, когда я пишу эти строки, с того дня прошло 20 лет — двадцать лет, в которые я не ел мяса.
И снова ты удивлённо поднимешь глаза и спросишь: «Но почему же? Почему?» И тебе покажется странным, что ты подошёл так близко. Но если я изложу тебе сейчас истинную причину в одном кратком предложении, ты поразишься тому, как всё же далека была твоя догадка от настоящего побуждения. Слушай:
✨ Я не ем животных, потому что не хочу питаться страданием и смертью других созданий — ведь я сам так много страдал, что могу чувствовать чужое страдание — именно в силу собственного своего страдания.
Почему я, счастливый, пока меня не преследуют, должен преследовать другие создания — или давать преследовать их?
Почему я, счастливый, пока меня не заточают, должен ловить другие создания — или давать ловить их?
Почему я, счастливый, пока никто не причиняет мне зла, должен причинять зло другим созданиям — или давать причинять его?
Почему я, счастливый, пока меня не ранят и не убивают, должен ранить или убивать другие создания — или давать ранить и убивать их ради себя?
Не естественно ли просто, что того, чего я не желаю, чтобы это содеялось со мной, я не позволяю содеяться и другим созданиям? Не было бы очень неблагородно с моей стороны всё же творить это — лишь бы доставить себе маленькое наслаждение ценой чужого страдания и чужой смерти? Что эти создания меньше и слабее меня — какой разумно и благородно мыслящий человек мог бы вывести отсюда право злоупотреблять их слабостью и малостью? Не в том ли в действительности дело, что больший, сильнейший, превосходящий всегда должен защищать более слабое создание — а не убивать его и не преследовать?
Благородство обязывает.
Понимаешь ли ты отсюда, когда я верю, что мои деяния должны быть деяниями человека — существа высшего, — а не инстинктивно-прикованного животного? Не составляет ли именно это нашу очеловеченность — то, что мы боремся отрешиться от этой прикованности к инстинкту? Не заключено ли именно в этой почти уже свободной возможности решения нашего «я» всё человеческое в нас?
Ты возразишь: «Да, но мы, люди, ещё не совершенны; мы ещё очень прикованы ко всему низшему — в нас ещё много животного, над чем мы не переросли себя и что ещё должны удовлетворять». Даже те из нас, кто стоит на высоких местах, в своих сильнейших порывах чаще всего ещё больше зверь, чем человек: волк или овца — то, что им по природе. Но столь совершенно правым, как это кажется, я тебя не признаю. — Жили и живут люди более развитые, в которых зверь слабее, а человек сильнее. И я спрашиваю тебя: должны ли они из удобства оседать вспять и продолжать жить в себе тупую жизнь зверя — или им не лучше попытаться переступить эту ступень и взойти целиком на ту перекладину, что зовётся человеком?
И я спрашиваю дальше: не лучше ли мне самому пытаться совершенствоваться, вытянуться выше, стать человеком, а не лениво дрейфовать в звериных привычках? Ибо знай одно: то, что мы ещё носим в себе от животного, — только тупые и менее прекрасные части его существа; дальний взор, великая чистота, невинность и многие другие его добрые и прекрасные свойства мы уже не имеем. Ещё есть самонадеянность в том, что человек полагает себя высшим существом, — ещё он им не стал. Но те, кто серьёзно стремится стать действительными людьми, — разве не должны они идти этим путём сознательно, с полной серьёзностью и светлым достоинством: путём к высшему, более божественному человеку, к тому существу, которым мы собственно хотели бы быть, но которым мы являемся — разве что в наших мечтах? Всё то, что мы зовём культурой, — не указатель ли она на эту цель, придорожный камень, по которому мы находим выход из дикой глуши? Но то, что говорит нам произведение искусства, что говорит нам хорошая книга, — мы должны сначала прожить — делом. Тем, что мы занимаемся благородными вещами культуры и окружаем себя произведениями искусства, лишь положено начало — лишь принятие культуры. Культура же должна расти в нас, становиться делом и… жатвой. Прекрасные мысли, которые мы принимаем, и те прекрасные мысли, которые мы сами мыслим, — лишь тогда, когда мы поступаем по ним, получают жизнь; лишь тогда становятся они волшебным жезлом, который делает нас богами, высшими существами — истинными людьми. Думаешь ли ты, что с этой точки зрения может быть превратным то, что я стараюсь сознательно не творить никакой смерти, никакого страдания?
🐰 Но братьев не преследуют — братьев не убивают. Понимаешь ты теперь, почему я не ем мяса?
• • •
⚖️ Из письма второго
Дорогой мой! Как могли люди сказать тебе что-либо иное, чем то, что они тебе ответили? Я слышу, как они говорят о целесообразности, пользе и «само собой разумеющемся» характере таких поступков, какие несёт с собой убой. Быть может, они даже убедили тебя — по твоему письму это чувствуется. Да, если бы исходить только из необходимости, можно было бы во многом согласиться с ними. Но существует ли такая необходимость?
Быть может, некоторая необходимость ещё существует для тех людей, которые ещё не развились в вполне сознательные личности. Им я не проповедую. Это письмо я пишу тебе — уже пробуждённому человеку, который разумно владеет своими влечениями, который чувствует ответственность — внутреннюю и внешнюю — за свои поступки, который знает: наш верховный суд сидит в нашей совести, и против него нет апелляционной инстанции. Существует ли необходимость, способная склонить вполне сознательного человека к убою животных? Если да — пусть у каждого хватит мужества делать это собственными руками. Но, очевидно, это жалкий вид трусости — платить другим людям за кровавую работу, от которой нормальный человек в ужасе и смятении отшатывается.
За эту работу им дают несколько пфеннигов, у них покупают желанную часть убитого — по возможности уже так приготовленную, чтобы она больше не напоминала о бывшем: ни о животном, ни об убое, ни о крови.
Я вспоминаю одну историю, которую рассказывают о Льве Толстом. Тётушке Толстого однажды захотелось его навестить, но путь был очень далёк, и она страшилась его знаменитой бескровной кухни. А между тем она очень любила есть каплунов 🐓. Она написала Толстому о своих сомнениях. Он ответил: пусть приедет спокойно, на столе найдётся всё, чего она пожелает, — и каплуны тоже. Тётушка приехала. Когда подали первый обед, она нашла рядом со своим прибором разделочный нож, а к ножке стула привязанным — откормленного петуха. «Милая тётушка, тебе нужно только зарезать животное, а приготовим мы его тебе потом наилучшим образом», — так сказал Лев Толстой, дружелюбно и улыбаясь. Ибо он хорошо знал человеческое сердце — и прежде всего сердце тётушки, которая с одной стороны была слишком слаба, чтобы убить животное, а с другой — слишком слаба, чтобы устоять перед соблазном лакомого куска. Мясоедка увидела живое животное, взглянула на большой разделочный нож и почувствовала, что должна совершить нечто ужасное для собственного своего чувства, — и поняла, что до сих пор требовала от других людей, чтобы это ужасное делали за неё. Говорят, эта тётушка Толстого больше никогда не ела мяса. 🐓
Я же думаю о страшной эпохе инквизиции и о том, что время это ещё не прошло: и сегодня люди бросают живьём в кипящую воду другие создания — беззащитно отданные им в руки. И с ужасом сознаю, что это так называемые образованные, тонко чувствующие — не грубые варвары, не природные племена, а всё же — примитивные: примитивно цивилизованные, примитивные так называемые культурные люди, западники, которые переполнены прекрасными мыслями и речами — и с улыбающимся лицом творят страшные мерзости. Не потому, что вынуждены, — нет, потому что хотят; не потому, что им недостаёт способности подумать и осознать все страшные вещи, которые они совершают. О нет! Только потому, что они не хотят видеть фактов. Иначе это тревожило бы и мучило их — в минуты их удовольствий.
💔
#вегетарианство, #веганство, #мясо, #животные